Стих сестре давным давно когда мы были не знакомы мне мама принесла

Виктор Драгунский. Денискины рассказы

И мне захотелось есть, а мамы все не было, и я подумал, что, если бы я знал , что .. У меня были деньги на завтрак, и мы поэтому с Аленкой выпили по две .. И я вот так посмотрел на него и вдруг вспомнил, как давным-давно я с .. один раз я принес слесарю дяде Грише полный чайник кипятку, а второй. Дано: Свадьба младшей сестры. Я напишу не стих,а напишу то что сказала б своими словами,как по мне стихи это сухо. Давным давно,когда мы были незнакомы. Нам мама принесла конвертик из роддома. Как хорошо, что есть суббота, Ведь он не занят у стола. Давным,давно! Когда с тобой мы были не знакомы, Мама,принесла конвертик из роддома.

Они видят на много миль вокруг — может быть, смотрели и на него, на Мау, когда он нашел бревно, хорошо выдержанное и не слишком старательно спрятанное среди панданусов в дальней части островка.

поздравление сестре на свадьбу. очень мило

Вот Мау доберется домой и всем расскажет, что нашел бревно, и все скажут, что ему повезло и что, может быть, это бревно боги положили. Мау подумал и вспомнил, что недавно его отец и пара дядюшек ездили ловить рыбу в эту сторону, а его с собой не взяли… Он хорошо провел время. Он умел разводить костер и нашел пресноводный ручеек. Он сделал копье, которое годилось для ловли рыбы в лагуне. И еще построил хорошее каноэ — крепкое и легкое, с балансиром.

Глава VIII Тень Бутырской тюрьмы. Странствие бездомных

Можно было сделать на скорую руку, чтоб только домой добраться, но Мау обстругал каноэ ножом и отполировал шкурой ската до того, что оно словно шептало, скользя по воде. Мау не спешил приблизить последний день своей мальчиковой жизни. Но порой ты будешь с нежностью вспоминать последний день, когда был мальчиком. Пусть у тебя останется добрая память. Мау так убрал свою стоянку, что и следов не осталось.

Он в последний раз встал перед древним деревом табаго с топором в руках. Он был уверен, что Дедушки смотрят ему в спину. Он знал, что все будет точно так, как.

Прошлой ночью в небе сошлись звезды Воздуха, Огня и Воды. Хорошее время для новых начинаний. Мау нашел нетронутое место в мягкой коре и занес топор. Отец говорил, что на обратном пути Мау будет очень гордиться.

Но он должен вести себя осторожно, чтобы не привлечь внимания каких-нибудь богов или духов. Пока он не получил новую душу, он в опасности. Эта мысль пугала, но каноэ было хорошим, море — спокойным, и Мау полетит по воде быстро, да-да!

Он со всей силы взмахнул топором, думая: Он хотел, чтобы этот крик возымел какой-то эффект. Но на такой — даже не рассчитывал.

Со всех концов островка, подобно взрыву, в небо поднялись птицы. Они роились, как пчелы. Вьюрки, цапли, утки взлетели из кустов, воздух наполнился паникой и перьями. Несколько самых крупных птиц направились в море, но большинство просто кружило в небе. Они как будто боялись оставаться на острове и в то же время не знали, куда лететь.

Мау шел на берег, пробираясь сквозь птичьи стаи. Ярко раскрашенные крылья мельтешили у лица, как летящие градины, и это было бы волшебно красиво, только все без исключения птицы, едва взлетев, гадили на лету.

Когда торопишься, ни к чему тащить с собой лишний вес. Что-то было не. Это чувствовалось в воздухе, во внезапном спокойствии; мир как будто взяли и придавили тяжелым прессом. И вдруг это что-то ударило Мау, повалив его на песок. Казалось, голова сейчас взорвется. Что-то давило на мир, как огромный серый камень. Небо над головой все так же кишело птицами.

Мау, шатаясь, поднялся на ноги. Он знал только, что отсюда надо уходить, и больше ничего, но, по крайней мере, он ощущал это каждым волоском и каждым ногтем. В чистом небе прогремел гром. Один неимоверный раскат, сотрясший горизонт. Мау, нетвердо ступая, сбежал к маленькой лагуне, а шум все не прекращался. Вот и каноэ — ждет на белом песке у края воды. Но вода, обычно спокойная, танцевала… танцевала, словно под сильным дождем, хотя никакого дождя не.

Каноэ легко соскользнуло в воду, и Мау яростно погреб к просвету между рифами, ведущему в открытое море. Вокруг каноэ и под ним рыбы пробивались в ту же сторону.

Звук длился, словно что-то твердое врезалось в воздух, разбивая его на куски. Он заполнил все небо. Мау словно великан ударил по ушам. Мау попытался грести быстрее, но потом у него в голове появилась мысль: Мау вывел каноэ из лагуны, оседлал прибой и легко вылетел в океан, а затем огляделся вокруг, как мужчина.

Горизонт был одним огромным облаком. Облако кипело и росло, полное огня и молний, и рычало, как в кошмарном сне. Волна ударила в коралл, и это тоже было неправильно. Мау знал море, и так не должно было. Остров Мальчиков быстро удалялся, потому что ужасное течение тащило Мау к огромному пузырю, надутому бурей. Горизонт словно всасывал море в. Да, мужчины смотрят в лицо врагу, это правда.

Но иногда они поворачиваются спиной и гребут изо всех сил. Только это ничего не изменило. Море текло туда, к черному облаку, а потом вдруг опять затанцевало, как вода в лагуне.

Мау старался не потерять головы и боролся с каноэ, пытаясь удержать. У него в голове была маленькая и отчетливая картинка. Он вертел ее в голове, рассматривая со всех сторон, упиваясь ею. Хворые старики скорее согласятся умереть на циновках у края воды, чем пропустить это событие.

Женщины родят прямо там, если по-другому не получится, наблюдая, как возвращается домой его каноэ. Пропустить прибытие нового мужчины — немыслимо. Это навлекло бы ужасное несчастье на весь Народ. Отец будет смотреть на него, стоя на краю рифа, и они вытащат каноэ на песок, и прибегут все дядюшки, и новые молодые мужчины будут наперебой поздравлять его, а мальчики, которых он обогнал, будут завидовать, а мать и другие женщины начнут готовить пир, и будет… то, что делают острым ножом, когда нельзя кричать, а потом… потом будет всё.

Если только у него получится удержать в голове эту картину, она превратится в реальность. Это была сверкающая серебряная нить, которая связывала его с будущим. Она подействует, как якорь богов, который удерживает их на месте. Боги — вот оно что! Эта штука идет с острова Богов. Он за горизонтом, отсюда не видно, но старики рассказывали, что однажды, давным-давно, он взревел, и на море было волнение, и много дыма и грома, потому что бог огня рассердился.

Может быть, теперь он опять рассердился? Облако уже дошло до верхушки неба, а внизу, на уровне моря, появилось что-то новое. Ну, про волны Мау все знает. Их надо атаковать, пока они не атаковали.

Он умеет играть с волнами. Не позволяй им себя опрокинуть. Волны — это. Но эта волна вела себя не как другие, обычные волны в просвете рифа. Она, казалось, стояла неподвижно. Мау уставился на нее и наконец понял, что видит. Кажется, что волна стоит неподвижно, потому что это очень большая волна, и очень далеко, и она движется очень быстро и тащит за собой черную ночь. Очень быстро и уже не очень. Это даже не волна.

Это была гора воды, с молнией, танцующей на вершине, она неслась, она ревела, она подхватила каноэ, как муху. Взлетая по вздымающемуся, пенящемуся изгибу волны, Мау всунул весло под лианы, которыми был привязан балансир, и вцепился изо всех сил… Шел дождь. Тяжелый, грязный, полный пепла и тоски. Мау пробудился от сна о жареной свинине и приветственных криках мужчин, открыл глаза и увидел серое небо. Мау подгреб к большой рыбе хехе и умудрился втащить ее на борт. Действительно, рыба оказалась вареной, и это был настоящий пир.

Ему нужен был пир. Голова с одной стороны была вымазана чем-то липким — это оказалась кровь. Видимо, в какой-то момент он ударился о борт каноэ, что, в общем, было не удивительно. Мау ничего не мог — только цепляться изо всех сил. В воде был туннель — словно движущаяся пещера воздуха в толще гигантской волны, а потом — буйство бурунов, когда каноэ вылетело из воды, как дельфин. Мау готов был поклясться, что каноэ взлетело в воздух.

Мау слышал его лишь несколько секунд, когда каноэ мчалось вниз по другому склону волны. Должно быть, какой-нибудь бог, а может, демон… а может, просто у людей в голове раздаются такие звуки, когда они наполовину летят, наполовину утопают в мире, где вода и воздух каждый миг меняются местами.

Но все уже кончилось, и море, которое только что пыталось его убить, теперь предлагало ему ужин. Мау чувствовал, как тепло проникает до костей. Рыбы было много, и кроме нее в море еще много чего плавало. Мау нашел пару неспелых кокосов, с благодарностью выпил сок и приободрился. Теперь ему будет что рассказать!

Такая большая волна должна была дойти и до дома, так что они будут знать, что он не врет. А кстати, где же дом? Острова Мальчиков видно не. Островов не было вообще! Но один горизонт был светлее другого. Солнце садилось где-то вон. Прошлой ночью Мау смотрел, как солнце садится над островом Народа. Значит, надо плыть. Мау двинулся в путь, глядя на бледный горизонт. Птицы были повсюду — они примащивались на все, что плавало.

  • Глава VIII Тень Бутырской тюрьмы
  • Смотри, какой закат
  • Терри Пратчетт Народ, или Когда-то мы были дельфинами

В основном маленькие вьюрки, они бешено щебетали, когда каноэ проплывало мимо. Некоторые подлетали и опускались прямо на каноэ, сбиваясь в кучку и глядя на Мау с каким-то отчаянным, испуганным оптимизмом. Один вьюрок даже сел Мау на голову.

Пока Мау выпутывал птицу из волос, послышался удар, словно что-то намного более тяжелое приземлилось на корму. Вьюрки испуганно вспорхнули и тут же опустились обратно, потому что у них не было сил лететь куда-то. Но постарались оказаться подальше от нового пассажира, зная его неразборчивость в еде. Это была большая птица с блестящим иссиня-черным оперением и белой грудью. На ногах росли пушистые белые перышки.

Зато огромный клюв был яркий — красно-желтый. Это птица-дедушка, она приносит удачу — во всяком случае, людям. Ничего, что из-за нее каноэ Мау замедлило ход и что она съела одну из его рыб. Птицы-дедушки научились не бояться людей: Мау греб, чувствуя, что глаза-бусинки смотрят ему в спину. Он надеялся, что птица и вправду приносит удачу. Если ему хоть немножко повезет, он будет дома еще до полуночи. Не так уж мне и нужна эта рыба. Сегодня вечером я до отвала наемся свинины!

Подплыв поближе, Мау обнаружил, что это целое дерево, даже с корнями, хотя многие ветви у него обломаны. Он увидел торчащий из воды топор, опутанный лианами. Он как знал, что увидит этот топор. Топор приковал к себе взгляд Мау и на миг стал центром, неподвижной точкой, вокруг которой завертелся весь мир. Птица-дедушка подбросила рыбу в воздух, чтобы проглотить ее целиком, а потом взлетела с мрачным видом, словно говоря: Крылья почти касались грязной воды.

Ствол, освободившийся от веса птицы, начал вращаться. Но Мау был уже в воде. Он схватился за ручку топора как раз в тот момент, когда она ушла под воду.

Задержал дыхание, уперся ногами в ствол дерева и дернул. Ничего не скажешь, от большого ума он тогда, сто лет назад, всадил топор в дерево со всей силы, чтобы показать следующему за ним мальчику, какой он весь из себя мужчина… У него должно было все получиться. Последний могучий рывок — и дерево должно было отпустить топор. В идеальном мире так и было. Но разбухшая древесина держала крепко. Мау нырял еще три раза и каждый раз выныривал, кашляя и плюясь соленой водой. У него была глубокая, мрачная уверенность, что это неправильно: Потому что этот топор ему потом понадобится.

Мау был в этом уверен. А он не справился. В конце концов он поплыл обратно к каноэ и схватился за весло, пока птица-дедушка не скрылась из виду. Птицы-дедушки всегда прилетают на сушу ночевать, а Мау был совершенно уверен, что от острова Мальчиков ничего не осталось и возвращаться туда нет смысла.

Этому дереву табаго, должно быть, несколько сот лет. У него корни толще, чем туловище Мау. Похоже, что это дерево удерживало весь остров! А среди корней был якорь богов. Никакая волна не должна была сдвинуть с места якорь богов. Это все равно что сдвинуть с места весь мир.

Птица-дедушка летела себе вперед, где алела тонкая линия горизонта — Мау никогда не видел такого алого заката. Он греб изо всех сил, стараясь не думать о том, что найдет впереди; и именно потому, что он старался не думать, мысли метались у него в голове, как встревоженные собаки. Он постарался их успокоить.

NYSTV - Hierarchy of the Fallen Angelic Empire w Ali Siadatan - Multi Language

Если вдуматься, остров Мальчиков — просто скала, окруженная песчаными отмелями. Он ни на что не годится, разве только как пристанище для рыбаков или место для мальчиков, пытающихся стать мужчинами. Но что они могут сделать? Картинка, изображающая пир в честь новой мужской души Мау, все мерцала у него в голове. Она никак не соглашалась замереть, и Мау не мог найти серебряную нить, связующую его с картиной.

Что-то темное проплыло на фоне заката, и Мау чуть не расплакался. Это закатная волна идеальной формы прокатилась через красный диск, который как раз коснулся линии горизонта. У всех мужчин на островах Солнца была татуировка с такой картинкой, знак их мужской сущности, и Мау знал — через несколько часов такая же будет и у. А потом там, где прошла волна, появился остров Народа. Мау мог узнать его очертания с любой стороны. До острова было миль. Ну что ж, еще пять миль Мау по силам. Скоро он увидит огни костров.

Мау с удвоенной силой заработал веслом. Напрягая глаза, чтобы разглядеть темный силуэт в странном сумеречном свете, он увидел белую полосу прибоя на рифе. Пожалуйста, ну пожалуйста, пускай скоро покажутся огни костров! Он уже улавливал все запахи суши, кроме одного — вожделенного запаха дыма. А вот и он — резкая струйка на фоне запахов моря и леса. Мау не видел его, но где огонь, там и люди. Только, Юрочка, ты, пожалуйста, не спеши, не спеши, потихоньку, помедленнее, ну, я очень тебя прошу Я хочу тебя чувствовать постоянно, весь день и всю ночь, я хочу, чтобы ты был во мне круглые сутки Линия жизни Возвращаясь из психбольницы, наткнулся возле автобусной остановки на стайку цыганок.

Одна из них ухватила меня за локоть: Всю правду скажу, ничего не утаю. Мне пять лет назад одна такая же нагадала: То есть я должен был умереть еще пять лет. Посмотри на мою руку — вот она, линия жизни Вот же сам я, живее всех живых! Я напрягся — тем летом, пять лет назад, умерла моя старенькая мама. Душа твоя давно уж покинула тело Желтый густой туман вдруг поплыл у меня перед глазами, все окружающие звуки куда-то исчезли, даже голос цыганки стал еле слышен, и только странный звон раздавался в ушах еще какое-то время, пока желтый туман не рассеялся Мне мама снится каждую ночь вот уже пять лет, словно хочет вернуться, хочет помочь, а как проснусь — ее нет Тот внимательно прочитал, хмыкнул в свои кошачьи усики: И твоя статья для него — лучший подарок!

Эх, сглупили мы с тобой, Иваныч, надо было оформить материал как заказной, вроде политической рекламы. Пусть бы платил как за рекламу! Или, может, он тебе лично конвертик сунул? Но теперь уже поздно, поезд ушел. Я сглупил, а ты Про хорошую больницу чего б и не написать? Ведь хорошая у него больница? Больных вроде не бьют. И вообще — куда лучше, чем в других, нормальных больницах. В политику вздумал лезть Он ведь, знаешь, на чье место в заксобрании метит? Зверь — он один на всю Сибирь!

Тот самый, кого губернатор в СИЗО упрятал якобы за покушение на убийство конкурента Тут, брат, такая интрига, такая игра! Я бы на месте твоего главврача поостерегся, а он, вишь, какой смелый. Хотя формально, конечно, повод. Если ему дадут срок, пусть даже условный — а все именно к тому идет — то Зверь потеряет свое депутатское кресло, и тогда твой Серафим сможет туда рвануть.

Свято место пусто не бывает. И он именно так и сделает. А может, и. Мы ж не знаем, кто за ним стоит, за Серафимом Нет, я не заснул, просто я вспомнил про Галю Звереву, и догадка сверкнула в моем сознании, но тут же погасла. Может, нам этот хозяин дурдома еще пригодится. А если и нет — все равно дело доброе: Покажешь ему для порядка, пусть завизирует — там ведь наполовину интервью.

И забудь об. Ее запах сводит меня с ума, я его до сих пор ощущаю — нет, не запах духов, она почти не пользовалась духами, — а запах ее горячего распаленного тела — запах каленых орешков с чуть солоноватым привкусом — этот запах снился и снится мне по ночам, этот жаркий и чуть солоноватый запах каленых орешков преследует меня наяву и во сне — что мне делать, как быть, как избавиться от наваждения?. Когда я утром в тот день позвонил своему сыну Виталику, чтоб он меня не терял — исчезаю, мол, до понедельника, — тот удивился: Мы же договаривались вместе собраться — у нас с Мариной, посидеть, помянуть Марина это жена Виталика.

Ходит с пузом, ждет ребенка, вот-вот родит. Зачем плодить несчастных младенцев? Ведь все они обречены На меня эти поминальные застолья тоску наводят. Хотите, живите в ней, хотите, сдайте в аренду. Мне абсолютно все равно.

Я на эту квартиру не претендую. И вообще, оставьте меня в покое. Сын не стал со мной спорить. Он просто положил трубку. Вероятно, считает меня холодным бездушным монстром, моральным выродком Ведь всем известно, что я разлюбил жену задолго до ее смерти. И на этом —. Юрочка, где ты там, подойди поближе к окну — вот же он, твой сыночек, вот он, Виталик — видишь? Ты разве не рад? Ты же так хотел сына, ты так его ждал Как тебе не стыдно.

Да он весь в тебя, вылитый ты! Зачем ты меня обижаешь? Апрельское солнце брало свое, воздух был душист и свеж, как поцелуй жеребенка или — как там у классика? Но горы вокруг были еще покрыты снегом, таким ослепительным, что глазам больно смотреть. И я не смотрел. Мы быстро разгрузились, выбрали каждый себе отдельный номер пансионат был весь в нашем распоряженииженщины принялись готовить ужин, мужчины помоложе взялись за приготовление шашлыков, ну а я, как никчемный старец, бесцельно шатался по холлам и коридорам.

Вышел на веранду и залюбовался дикой красотой окружающего ландшафта. Заходящее солнце уже не так слепило глаза, но закат был роскошным. Ужинали в гостиной, за длинным дубовым столом. В камине пылали, потрескивая, поленья, стол ломился от яств, от винных бутылок и всевозможных закусок. Я обратил на это внимание коллег-журналистов, и все оживились. Все зашумели, выражая недовольство придуманной мною бестактной игрой.

Никто не хотел быть Иудой. Лариса надулась, как мышь на крупу. Но Лариса не унималась. Она залпом выпила полный стакан водки, отдышалась и понесла несусветную ахинею, пересыпаемую матом, проклиная и бывшего мужа, и хама-Свищева, и меня-придурка, и всю нашу маразматическую газету, в которой ей давно уже все обрыдло, и весь белый свет ей осточертел, на котором нет удачи и счастья для такой талантливой журналистки и замечательной женщины ранне-бальзаковского возраста, как.

Кончилось тем, что, заглотив еще пару стаканов водки, она вырубилась и плюхнулась своей несчастной мордой в салат оливье. Тогда мы с шефом подхватили ее с двух сторон под мышки и поволокли многострадальную Магдалину в ее номер. Уложили в койку и вернулись к столу. Пока мы с ним ходили, две наших дамы может, в знак солидарности с Ларисой, а может, в знак отвращения к ее свинскому поведению, а может, просто устали тоже покинули застолье и ушли отдыхать.

Я ж ее знаю, стерву Я сюда отдыхать приехал, а не подвиги сексуальные совершать. Другие тоже быстренько отшутились, явно побаиваясь истеричного нрава строптивой Ларисы. Как же нам быть? Шутки шутками, а ведь Ларка и впрямь испортит нам весь уик-энд. Если, конечно, вы мне доверите эту операцию. Готов спорить с каждым, что сегодня же усмирю эту буйную кобылицу. Предлагаю, чтобы каждый из нас обязался поставить Юрию Иванычу по бутылке армянского коньяка, если он выполнит свое обещание!

Если выиграешь — получишь восемь бутылок коньяка. Мне она скажет правду. Мы с Ларисой со школы дружим, не разлей вода! И мы выпили за мужскую солидарность. А потом выпили за четвертую власть и за вторую древнейшую профессию. А потом — за свободу слова. А потом — за каждого из нас в отдельности и за всех. А потом — за нашего дорогого Сан Саныча, организатора всех наших побед и поражений.

Вер, ты опять пришла пьяная? И не надо так на меня смотреть! Ух, с какой ненавистью ты на меня смотришь! С каких это пор? Ты же сыном почти не интересуешься. Ты его не любишь! Ты никого не любишь! Ты рот мне не затыкай! Пусть все слышат, пусть все знают, что мне с тобой плохо!

Ты спрашивала шепотом А потом, когда все стали разбредаться по своим номерам, я поплелся в комнату, где спала, похрапывая, пьяная и улыбающаяся во сне Лариса. Ну-ка, ну-ка, погоди-ка одну минуточку. И она наклонилась и вытащила из-под дивана большую плетеную корзинку; в ней были сложены старые игрушки, в которые я уже не играл.

Потому что я уже вырос и осенью мне должны были купить школьную форму и картуз с блестящим козырьком. Мама стала копаться в этой корзинке, и, пока она копалась, я видел мой старый трамвайчик без колес и на веревочке, пластмассовую дудку, помятый волчок, одну стрелу с резиновой нашлепкой, обрывок паруса от лодки, и несколько погремушек, и много еще разного игрушечного утиля. И вдруг мама достала со дна корзинки здоровущего плюшевого Мишку.

Она бросила его мне на диван и сказала: Это тот самый, что тебе тетя Мила подарила. Тебе тогда два года исполнилось. И покупать не надо! Давай тренируйся сколько душе угодно! И тут ее позвали к телефону, и она вышла в коридор. А я очень обрадовался, что мама так здорово придумала. И я устроил Мишку поудобнее на диване, чтобы мне сподручней было об него тренироваться и развивать силу удара.

Он сидел передо мной такой шоколадный, но здорово облезлый, и у него были разные глаза: Но это было не важно, потому что Мишка довольно весело смотрел на меня своими разными глазами, и он расставил ноги и выпятил мне навстречу живот, а обе руки поднял кверху, как будто шутил, что вот он уже заранее сдается И я вот так посмотрел на него и вдруг вспомнил, как давным-давно я с этим Мишкой ни на минуту не расставался, повсюду таскал его за собой, и нянькал его, и сажал его за стол рядом с собой обедать, и кормил его с ложки манной кашей, и у него такая забавная мордочка становилась, когда я его чем-нибудь перемазывал, хоть той же кашей или вареньем, такая забавная милая мордочка становилась у него тогда, прямо как живая, и я его спать с собой укладывал, и укачивал его, как маленького братишку, и шептал ему разные сказки прямо в его бархатные тверденькие ушки, и я его любил тогда, любил всей душой, я за него тогда жизнь бы отдал.

И вот он сидит сейчас на диване, мой бывший самый лучший друг, настоящий друг детства. Вот он сидит, смеется разными глазами, а я хочу тренировать об него силу удара А я не знал, что со мной, я долго молчал и отвернулся от мамы, чтобы она по голосу или по губам не догадалась, что со мной, и я задрал голову к потолку, чтобы слезы вкатились обратно, и потом, когда я скрепился немного, я сказал: Просто я никогда не буду боксером.

У него очень красивый дом, похожий на вокзал, но чуть-чуть поменьше. Я там жил целую неделю, и ходил в лес, разводил костры и купался. Но главное, я там подружился с собаками. И там их было очень много, и все называли их по имени и фамилии. Так удобней разбираться, кого какая укусила. А у нас жила собака Дымка. У нее хвост загнутый и лохматый, и на ногах шерстяные галифе.

Когда я смотрел на Дымку, я удивлялся, что у нее такие красивые. Желтые-желтые и очень понятливые. Я давал Дымке сахара, и она всегда виляла мне хвостом. А через два дома жила собака Антон. Ванькина фамилия была Дыхов, и вот и Антон назывался Антон Дыхов.

У этого Антона было только три ноги, вернее у четвертой ноги не было лапы. Он где-то ее потерял. Но он все равно бегал очень быстро и всюду поспевал. Он был бродяга, пропадал по три дня, но всегда возвращался к Ваньке.

Антон любил стянуть, что подвернется, но умнющий был на редкость. И вот что однажды. Моя мама вынесла Дымке большую кость. Дымка взяла ее, положила перед собой, зажала лапами, зажмурилась и хотела уже начать грызть, как вдруг увидела Мурзика, нашего кота. Он никого не трогал, спокойно шел домой, но Дымка вскочила и пустилась за ним! Мурзик - бежать, а Дымка долго за ним гонялась, пока не загнала за сарай. Но все дело было в том, что Антон уже давно был у нас на дворе.

И как только Дымка занялась Мурзиком, Антон довольно ловко цапнул ее кость и удрал! Куда он девал кость, не знаю, но только через секунду приковылял обратно и сидит себе, посматривает: Тут пришла Дымка и увидела, что кости нет, а есть только Антон. Она посмотрела на него, как будто спросила: А потом отвернулся со скучающим видом.

Тогда Дымка обошла его и снова посмотрела ему прямо в. Но Антон даже ухом не повел. Дымка долго на него смотрела, но потом поняла, что у него совести нет, и отошла.

Антон хотел было с ней поиграть, но Дымка совсем перестала с ним разговаривать. Он подошел, а я сказал ему: Если сейчас же не принесешь кость, я всем расскажу. То есть, конечно, он, может быть, и не покраснел, но вид у него был такой, что ему очень стыдно, и он прямо покраснел. Поскакал на своих троих куда-то, и вот уже вернулся, и в зубах несет кость.

#поздравлениесестре

И тихо так, вежливо, положил перед Дымкой. А Дымка есть не стала. Она посмотрела чуть-чуть искоса своими желтыми глазами и улыбнулась - простила, значит!

И они начали играть и возиться, и потом, когда устали, побежали к речке совсем рядышком. Как будто взялись за руки. Они как будто сговорились. Получается так, словно они все выучили одинаковые вопросы и задают их всем ребятам подряд. Я так к этому делу привык, что наперед знаю, как все произойдет, если я познакомлюсь с каким-нибудь взрослым.

Вот раздастся звонок, мама откроет дверь, кто-то будет долго гудеть что-то непонятное, потом в комнату войдет новый взрослый. Он будет потирать руки. Потом уши, потом очки. Когда он их наденет, то увидит меня, и хотя он давным-давно знает, что я живу на этом свете, и прекрасно знает, как меня зовут, он все-таки схватит меня за плечи, сожмет их довольно-таки больно, притянет меня к себе и скажет: Ведь вы только сейчас назвали меня по имени, зачем же вы несете несуразицу?

Поэтому я притворюсь, что не расслышал ничего такого, я просто криво улыбнусь и, отведя в сторону глаза, отвечу: Он с ходу спросит дальше: Ведь видит же, какого я роста, и, значит, должен понять, что мне самое большее семь, ну восемь от силы, - зачем же тогда спрашивать? Но у него свои, взрослые взгляды и привычки, и он продолжает приставать: Сколько же тебе лет? Тут он расширит глаза и схватится за голову, как будто я сообщил, что мне вчера стукнуло сто шестьдесят.

Он прямо застонет, словно у него три зуба болят: Он двумя пальцами довольно-таки больно ткнет меня в живот и бодро воскликнет: Это в то время, когда я точно знаю, что во мне был пятьдесят один сантиметр в длину. У мамы даже такой документ. Ну, на этого взрослого я не обижаюсь. Вот и сейчас я твердо знаю, что ему положено задуматься. Он повесит голову на грудь, словно заснул.

А тут я начну потихоньку вырываться из его рук. Но не тут-то. Просто взрослый вспомнит, какие там у него еще вопросы завалялись в кармане, он их вспомнит и наконец, радостно улыбаясь, спросит: А кем ты будешь?

Кем ты хочешь быть? У него всегда мороженого сколько хочешь". Лицо нового взрослого сразу посветлеет. Все в порядке, все идет так, как ему хотелось, без отклонений от нормы.